Евгений Бабушкин
Жизнь дада
(Поэма в трёх частях)

Часть первая
Жизнь дада
         Пум-пум-пум. Я вижу зеркало, а в зеркале вижу Матвея Ивановича Колыханова, вытирающего рожу жёлтым вафельным полотенцем.
         Нет, не так.
         Я вижу Матвея Ивановича Колыханова, поросшего диким волосом, вижу этакого кабана-кабанчика с носом-пуговкой, со зверскими слезящимися глазами, с жёлтым вафельным полотенцем в лапище. Матвей Иванович смотрится в зеркало и думает.
         Ну-ну.
         Ну-ну, думает Матвей Иванович, глядя мне в глаза, насупившись, оскалившись, вытирая рожу жёлтым вафельным полотенцем. Кто-то из нас дурак, думает Матвей Иванович, кто бы это мог быть?
         Да-да, Матвей Иванович, думаю я в ответ. С лёгким паром, Матвей Иванович.
         Матвей Иванович хмурится, ковыряясь в зубах сучковатым пальцем. Я Колыханов, думает он, Колыханов! Сейчас я сниму с батареи синие семейные трусы, немного влажные от горячего пара, зато просторные, удобные - люблю удобную одежду, крепкую, широкую. Сейчас я надену синие семейные трусы и с жёлтым вафельным полотенцем на шее пойду в сторону кухни, а кухня у меня ого-го, большая кухня. А на кухне употреблю пивко.
         Пивко, значит, думаю я, разглядывая поросль на тяжёлом животе Матвея Ивановича. Холодное, видимо, пивко.
         Я сукин сын, размышляет Матвей Иванович, надевая маленькие купальные тапочки. Сукин сын, но не дурак. Нет в роду Колыхановых дураков, решает Колыханов и гордо вскидывает буйную голову. Бороду надо подстричь. Девки пугаются, шутит Колыханов вслух и гогочет.
         Матвей Иванович Колыханов, по моему глубочайшему убеждению, очень хороший человек.
         Пум-пум-пум.

         У Колыханова звонит телефон. Колыханов, уже одетый, поднимает трубку. В трубке оказывается женщина Катя. Давай встретимся, стонет женщина Катя. Колыханов долго думает, что ответить, наконец, решает послать женщину Катю в задницу. Иди ты в задницу, громко говорит Колыханов и вешает трубку.
         У Колыханова в переносном смысле слова болит сердце. Он ходит, большой и неприкаянный, по квартире и рычит. Катя-Катя, ревёт он в спальне, ты падла-паскуда! Катя- Катя, говорит он нутряным голосом, заходя на кухню, ты Катя-Катя! На кухне Колыханов съедает хлеба и успокаивается. Люблю простые вещи, думает Колыханов, хлеб вот. Пивко. Полотенце, трусы, мыло цветочное.
         Затем Колыханов вспоминает, что когда он принимал душ, ему послышался женский голос. Именно когда он второй раз намыливал голову шампунем, кто-то, кто принимал ванну этажом выше, красиво очень пел.

Этажом выше проживает мамзель. Махонькая такая мамзель. Любит она туфельки на каблуках и любит высовываться в окно. Она такая маленькая, что пролезет и в форточку, но предпочитает распахнутое окно. Глядя вниз, на красивые круглые машины, на коляски с мамами, на собак, она рассуждает о том, что жизнь прошла.
А суседушки её дразнят так: мамзель не отсель.

         Колыханов, находясь в задумчивости, переминается с правой ноги на левую ногу. Позвонить или постучать? Если постучать, она решит, что я полудурок и хамло. Если позвонить, она решит, что я чурка и хлюпик. Колыханов вежливо звонит дважды, потом грубо стучит в дверь сапогом.
         Ему открывает мамзель.
         Мамзель смотрит на Колыханова загнанным в угол взглядом и спрашивает: кто там? Это я, отвечает Колыханов в некотором недоумении и добавляет: Колыханов. Что вам угодно, спрашивает мамзель. Мне? ничего! отвечает Колыханов. Откуда вы, спрашивает мамзель, робея от собственной смелости. Я не откуда, я к вам, твёрдо заявляет Колыханов, стараясь, чтобы голос звучал ровно и глубоко. Я мыл себя, и кто-то пел в ванной. Вы пели в ванной? Я, трепещет мамзель. Как вас зовут, спрашивает Колыханов, шаркая ногой. Таисия, отвечает мамзель, и в её маленькой головке возникает мысль о книксене. Колыханов молчит и стесняется. Он чувствует, что лоб его разгладился. Он слышит, как мамзель Таисия спрашивает, не зайдёт ли он. Он ворчит, что пожалуй. Тогда заходите, говорит мамзель.
         У вас есть кошка? Я на неё наступлю! говорит Колыханов, стаскивая один за другим сапоги и ставя их на чистый коврик. Кошек нет, шепчет мамзель, вновь робеющая.
         Потом Таисия и Колыханов пьют чай, четырнадцать минут не сводя друг с друга глаз.

         У вас груди, как рыбки, говорит Колыханов, прощаясь с мамзелью. Я бы подержал вас на ладони, да боюсь уронить, бурчит Колыханов, хлопая дверью.
         Не любовь ли это, задумывается Таисия, стоя за дверью.
         Это ли не любовь, задумывается Колыханов, стоя за дверью.
         Он решает ничего не решать, а позвать друзей.
         Мамзель берёт с вешалки шарфик и некоторое время обматывает им себя с ног до головы. Потом смотрит вниз и понимает, что Колыханов ушёл в одном сапоге. Мамзель обнимает оставшийся сапог, баюкает его, как дочь, кладёт его на подушку.
         А у меня даже сапога нет, грустит Колыханов, но грусть его светла.

         К полуночи собираются друзья Колыханова. Приходит Мыш, похожий на складной ножик. Мыш человек упрямый, загадочный человек. Низкий потолок ударяет Мыша по черепу, и Мыш, сложившись вчетверо, втискивает худое тело в кресло. Добрый вечер, сипит Мыш. Я приехал на трамвае, добавляет он. Я бы тебя в трамвай не пустил, радуется Колыханов, ты его проткнёшь насквозь, трамвай-то. Да, я высокого роста, поясняет рассудительный Мыш, но это был последний трамвай. А, понимает Колыханов.
         Приходит розовощёкий Грозаков. Дружище, жмёт руку Грозаков, я такой похабный анекдот услышал, ни за что не расскажу. Выпей лучше пивка, благодушно урчит Колыханов. Розовощёкий Грозаков, выпучив глазки, спрашивает, есть ли деньги на пивко. Денег нет, говорит Колыханов чопорно. Это хорошо, доносится из кресла. Это хорошо, когда нет денег, поясняет Мыш. Деньги бессмысленны как факт. Куда лучше пивко.
         Ночь за окном, серая ночь, тополя стоят, как фонари; шуршат по мостовым псы одинокие, псы безмолвные, бессловесные.
         Приходит Вероника Ружо, русская писательница, у ней здоровые глаза, она заливается смехом. Кидаясь словами, как тарелками, она путано объясняет, что ей пришлось ловить такси. А я на трамвае приехал, конфузится Мыш из кресла и пытается уступить Веронике Ружо место. Мыш у нас предусмотрительный, смеётся Вероника Ружо, садясь на пол, рассудительный у нас Мыш. Я его боюсь, добавляет розовощёкий Грозаков, доставая из рюкзака батон. Я вас люблю, кабаны! рычит Колыханов всем и каждому, дрыгая большими волосатыми ногами, скаля жёлтые зубы, тряся головой.
         Этажом выше мамзели кажется, что сапог пахнет фиалками.

Вероника Ружо и Мыш уже спят, а Колыханов с Грозаковым беседуют на кухне о высоком. Грозаков изображает серьёзное лицо, Колыханов делает вид, что смотрит вдаль. Надо что-то делать, говорит Грозаков. Пустяки, ворчит Колыханов, ничего не надо делать. Это бесчеловечно, басит Грозаков и поднимает брови. А я не человек, гогочет Колыханов, почёсывая подмышку. Ну, морщит нос Грозаков. Как вы меня достали, носом в подушку пыхтит Вероника Ружо. Сны, произносит Колыханов, выдержав паузу. В соседней комнате спит Вероника Ружо. Я люблю Веронику Ружо, русскую писательницу. Глаза Грозакова загораются. Я тоже, говорит он. Я больше, возражает Колыханов. Ибо любовь моя легка. Да, важно говорит Грозаков. А меня ты любишь? Да, отвечает Колыханов, и в глазах его сентиментальные слёзы. Тебя, розовощёкий Грозаков, я очень люблю. И Мыша очень люблю. Я много чего люблю, но паки всего я люблю мамзель Таисию. Грозаков неестественно смеётся и бьёт себя ладонями по ляжкам. Спи, доносится строгий голос Колыханова.

         Утром Колыханов выпроваживает друзей. Он чувствует, что ночной разговор сблизил его с Грозаковым. Вероника Ружо чмокает всех и уходит. Уходит Мыш, задумчивый Мыш уходит. Уходит Грозаков.
         Колыханов вылезает на балкон поглядеть окрест. Ему хорошо. Июль прохладный, думает Колыханов. Я Колыханов, думает Колыханов, я сукин сын, я сейчас чихну. Чихнув, Колыханов с радостью вспоминает, что влюблён. Да, думает Колыханов, удовлетворённо шевеля кистями рук, надобно подышать свежим воздухом и написать любовное письмо.
         Ветерок нежит Колыханова, уминает бороду его, щекочет его брови.

         Колыханов пишет, лёжа на пузе. Я приезжаю в незнакомый город, пишет Колыханов, с авоськой апельсинов. Я иду по перрону, сжимая апельсин в руке. Я ем апельсин, корки складываю в пакет, потом ем и корки. Я понимаю, что апельсинов осталось шесть. Я сажусь на скамеечку и думаю о разных вещах. В частности, о том, что я Колыханов. Я Колыханов, думаю я, брюхо моё как луна, очи мои как кривые сабли, сапоги мои пахнут фиалками. Я самый лучший человечище на свете, и брюки мои самого высшего качества. Вот, думаю я, распрекрасно. Я беру такси и еду куда глаза глядят. По дороге приключаются со мной приключения, как то: я спасаю котёнка и кормлю его колбасой, я с кухонным ножом в руке стою на третьем этаже и вытираю с усов слёзы, я читаю стихи в январском лесу и обнаруживаю, что у моей собеседницы кривые ноги, я сажаю на колени женщину, влюблённую в Григория Мозесона.
         Но вот что хочу заметить: апельсинов в моей авоське по-прежнему шесть, то есть в два раза больше, чем требуется для любви.
         Я люблю вас, мамзель Таисия. Колыханов.

Пригожее вышло письмо, думает Колыханов. Пригожее вышло письмо, говорит Колыханов, и звук собственного голоса удивляет его. Колыханов берёт письмо, кладёт его в карман широких штанов, идёт, не вынимая руку из кармана, на лестницу. Засовывает письмо, свёрнутое в трубочку, под дверь мамзели, звонит дважды и, хихикая, убегает в дом. Мамзель Таисия, обнаружив письмо, читает его несколько раз, вздрагивая и краснея. Потом кидается к сапогу и долго смотрит на него. После этого мамзель кладёт письмо на лаковый столик и становится посередине комнаты. Вначале она мелко-мелко дрожит руками, потом приподнимает левую ногу, ставит её на носок. Совершает несколько плавных движений головой, затем сгибается в поясе, продолжая дрожать руками. Вдруг она резко распрямляется, вскидывает левую ногу и несколько секунд стоит на одной ноге.

Колыханов с удовольствием готовит себе пожрать. Перец вкусен, думает Колыханов. Люблю перец. Сейчас, я чую, мне позвонит Вероника Ружо и станет со мной говорить Я всегда чую такие вещи.
Звонит телефонный аппарат, Колыханов снимает трубку и говорит Веронике Ружо привет. Как у тебя дела, спрашивает Вероника Ружо, я вот тут ехала домой и поняла очень многое. Правда, расплывается Колыханов в счастливой улыбке. Угу, мурлычет Вероника Ружо. Это хорошо, говорит Колыханов и жизнерадостно смолкает. Записывай, говорит Вероника Ружо. Когда не знаешь, как быть... записываешь? Записываю, говорит Колыханов и Вероника Ружо продолжает. Когда не знаешь, как быть, просто забываешь, как быть, а может, тебе не говорили, как быть... Как быть, записывает Колыханов, покряхтывая. Когда не знаешь, как быть, то бишь эдак вот, помни одно: на улице такой-то, в доме таком-то, в квартире номер вот оно как живёт Вероника Ружо, русская писательница, которая желает вам с мамзелью успехов в личной жизни. Пасибо, Вероника Ружо, говорит Колыханов в зверском восторге. Такая ужасненько пафосная сцена, говорит Вероника Ружо. Надо бы тебе, Колыханов, грубо выругаться, чтобы пафос сбить. Хуй, говорит Колыханов, подумав. Отлично, говорит Вероника Ружо взволнованным голосом. Мыш тебе передавал. Что же тебе передавал Мыш. А, Мыш просил тебе передать, что жизнь дада. Как будто я и без Мыша не знаю, что жизнь дада, рявкает Колыханов. Я тебя, говорит Вероника Ружо. Я тебя тоже, говорит Колыханов и бросает трубку.

Колыханов слышит писк. Колыханов оборачивается и видит, что попискивает мамзель. Вы не закрыли дверь, Колыханов, пищит мамзель. Я люблю вас, поехали куда- нибудь. Таисия, я люблю вас, но у меня нет сапога, серьёзно отвечает Колыханов. Впрочем, у меня есть кроссовки. Даже кеды, белые кеды, ослепительно белые. Как сахар, спрашивает мамзель. Как сахар, отвечает Колыханов. А сапог я вам не отдам, говорит мамзель. Это теперь наш общий сапог. А, говорит Колыханов. Мне перед дальней дорогой надо душ принять. Принимайте, а я пока на ковре поваляюсь, говорит мамзель.

Пум-пум-пум. Я вижу зеркало, а в зеркале вижу Матвея Ивановича Колыханова, вытирающего рожу жёлтым вафельным полотенцем.

Часть вторая
Рукопись, найденная в заднице

          Я называю себя следователем, потому что я люблю следовать. Прихожу к метро и встаю у метро. Там надписи всякие: не курить и входа нет. Я спускаюсь в подземный переход и смотрю на перечёркнутый красным круг. Следуя указанию, возвращаюсь и закуриваю. Если в переходе курение запрещено, нужно выйти на улицу. Я и курить начал ради этого, ради Бога. Нужно читать слова и слушаться их, и тогда почувствуешь Бога за пазухой.
          Это происходит не сразу. Вначале я прохожу мимо входа нет и решительно отвергаю этот путь. Потом встаю около входа и начинаю предвкушать вход. Раньше не получалось, а теперь я с радостью следую указанию войти. Дальше две возможности. Можно почитать правила пользования метрополитеном. А можно выслушать их на эскалаторе, предварительно засунув билет в соответствующее отверстие. Я люблю испытывать чувство тревоги, спускаясь по эскалатору. Вдруг, думаю, ненароком подложу пальцы под поручень? Тогда Бога мне не видать. Бесполезно нарушать указания и полезно им следовать. Я называю это причинно-следственный эксперимент. Надо по правилам прийти в метро, сесть в вагон и проехать до конца ветки. Потом обратно. Так несколько раз, пока не появится Бог. В этот момент всё выстраивается. Моё следование становится частью логики мира, и я вижу девицу. Как правило, девицу. Впрочем, это может быть любой попутчик, но чаще всего девица.
         И вот я уже преследователь, ибо преследую. Это вторая часть эксперимента. Я иду вслед за человеком. Он пересаживается на другую линию, выходит из метро, садится на трамвай или идёт пешком. Всегда за ним я. Единственное правило - не показывать, что я за ним. Но и скрываться особо тоже нельзя. Человек не всегда замечает меня. Девицы лучше чувствуют взгляд, направленный в затылок, поэтому чаще оборачиваются. И вот она оборачивается и видит меня, идущего по улице. Через некоторое время она видит меня, переходящего улицу на зелёный свет светофора. Она хитрит и останавливается у ларька. Тогда я могу наклониться и некоторое время завязывать шнурок. Всегда покупаю ботинки со шнуровкой, чтобы было оправдание. Ещё можно замедлить шаг и закурить. Девица волнуется, она думает разные вещи. Она достаёт косметичку и на ходу разглядывает меня в зеркальце. Я делаю вид, что ничего не замечаю. Девица не обращается к постовому милиционеру, потому что не уверена в моём зле. Но думает обо мне постоянно. Я становлюсь законом её. Чтобы она не смогла быть уверена окончательно, рано или поздно я схожу со следа: обгоняю и скрываюсь в каком-то подъезде. Если так, эксперимент удался. Я не только почуял Бога, но дал почуять Его другому. Хорошее дело, только нельзя постоянно его делать, как нельзя постоянно молиться.
         Мой друг Геннадий Толстоудов говорит, что я занимаюсь чёрт знает чем. Что я веду себя как быдло. А моя подруга Татьяна Розенштраус волнуется за судьбу девиц. Она утверждает, что это психологическая травма. Я с ними не согласен. Следование удовлетворяет потребность в труде. А преследование - потребность в общении. Если людям подсказать, им понравится не курить, не входить и не подкладывать пальцы под поручень. Все увидят Бога, это будет небо на земле. А может, мои друзья правы, и нельзя подсказывать. Иначе все бы ходили друг за другом, как Адам за Евой. И некому было бы делать вату. Допустим, вату.

         Следовать я стал не сразу. До этого я писал. Я покупал бочонок белой масляной краски, кисти и шёл на улицу. Там я останавливался и начинал писать. Это были надписи, смягчающие нравы и радующие глаз. Буквы были полутораметровые печатные. На тротуаре под окнами больших домов я писал разное: доброе утро, любимая; привет, друг; ты лучше всех; я тебя люблю; пойдём погуляем; милый, я в тебя верю; всё хорошо и в том же духе не один десяток. Особенно мне нравилось спрашивать жителей, что на завтрак. Выглядывают какая-нибудь женщина и какой-нибудь мужчина поутру на улицу, а им в глаза белые слова: что на завтрак? Сразу начинает хотеться жить, дружить, не враждовать. С днём рождения не поздравлял - мало ли у кого день рождения не сегодня? Будет искусственно и абстрактно. Я предпочитал надписи самые общие, при этом долго действующие. Чтобы было неплохо. Писал я по ночам, а в дальних районах поздно вечером. Иногда подходили заплутавшие люди, спрашивали, что делаю. Я отвечал, что пишу надписи, смягчающие нравы и радующие глаз. Года полтора я так поработал, облик города поизменял. Хорошо было, но не то. Как-то ничего не находилось из этого, ничего на меня не таращилось. Дело было отличное, но должен был им заниматься кто-то другой. Тут я его и встретил. Он тоже писал надписи, но совершенно иные и с принципиально иных позиций. Хотя какая разница.
         Возвращаясь ночью, я увидел человека, пишущего на стене моего дома хуй. Человек успел уже написать две буквы и начинал третью. Писал он тоже кистью, только краска у него была чёрная. Я порадовался, что кто-то рядом со мной. Виктор Ходов, представился я. Геннадий Толстоудов, представился он. На нём была аккуратная голубая рубашка и аккуратные серые штаны. Приятный человек. Я решил продолжить разговор. Я называю себя писателем, сказал я, потому что я люблю писать. А вы тоже писатель? А я сволочь, ответствовал Толстоудов. Во мне зла много, я и хуй пишу от зла. Зато вы все, особенно общество в целом, ещё хуже меня. Так что я молодец, а вы все хуже. Я нонконформист, то есть порчу вам нервы. Лично мне вы не портите нервы, сказал я. Вы считаете, что вы отброс? Вы вовсе не отброс. А вот и нет, вскричал Толстоудов. Вы эвон какой гладенький, и краска у вас хорошая, не чета моей. Цвет лица у вас отличный, бежевый, воздухом вы дышите и едите разное. А я циник, и за компьютером провожу много времени. Я киберпанк. Вот уже семь лет я пишу матом везде, чтобы всем неповадно было. Чтобы все сдохли, быдло всякое.
         До встречи с Толстоудовым я не знал, кто пишет матом везде. Оказалось, что это он. Я предложил ему дописать третью букву, выпить со мной чаю и переночевать на софе, чтобы с новыми силами творить завтрашние мерзости. Толстоудов обиделся и сказал, что я упрощаю его концепцию, и что мы ещё поговорим. Мы пошли пить чай. Вот так я и познакомился с Геннадием Толстоудовым. Толстоудов считал, что знает ответы на все вопросы. Он и сейчас так считает, поэтому с ним скучно, но не всегда. Не скучно чаще, чем скучно.
         В ту ночь я спросил, не видел ли он Бога. Толстоудов сказал, что Бога нет. Я подумал, что он уже семь лет занимается тем же, чем и я, а ничего такого не увидел и другим не показал. И хотя он писал просто так, а я не просто так, мы сами были творцами порядков, а как же так? С тех пор я старался не писать, разве что номер вписывать на проездном билете и тому подобные вещи. С тех пор я следователь.

          Стал Толстоудов жить у меня на софе. Он продолжал заниматься террором. Он гордился, что шестьдесят процентов городской матерщины - его пера. А я некоторое время думал и ел, а потом начал заниматься следованием. Толстоудов меня не одобрил - писатель никогда не одобрит читателя. Но я всё следовал и следовал. Поначалу через силу, затем в охотку. Я думаю, те, кто придут следом за мной, будут разниться по месту следования. Кто- то будет читать инструкции по применению, кто-то - памятные доски. Это если упрощать. У каждого своя специализация. Ну а я всегда предпочитал метро. Один из первых моих причинно-следственных экспериментов закончился Танечкой Розенштраус. В районе пересадки с одной линии на другую линию явился Бог, и я увидел девицу. Девица сидела. Она закрывала глаза и блудливо улыбалась. Потом она открывала глаза и отрешённо смотрела. Девица была отличная, я пошёл за ней. Она взошла по эскалатору и стала бегать от газетного киоска к газетному киоску. Я был вынужден бегать следом. Девица носилась туда- сюда очень быстро, я к такому не привык. От неожиданности у меня закружилась голова и я сел на землю. Девица оказалась непохожей на других девиц, она закурила и подошла ко мне. Меня зовут Танечка Розенштраус, сказала она. Я очень люблю человека. А вы что любите? Я люблю следовать, сказал я снизу. Моего человека, сказала Танечка, зовут Пы О Чхон, южнокорейский министр сельского хозяйства. Очень хорошо, сказал я, давайте вместе жить.
         А ведь это любовь, а не дрянь какой-нибудь, сказала Танечка. Ведь я вам ничего не смогу объяснить. Вы готовы жить с человеком, который вам не сможет объяснить? У меня уже есть один человек, сказал я, но он пишет на стенах. Хорошо, сказала Танечка.
         Я встал с земли, и мы продолжили путь от киоска к киоску. Только я теперь был не позади, а сбоку. Мне было приятно держать Танечку Розенштраус за руку. Приятно держать за руку человека, который занят делом. Танечка объяснила, что Пы О Чхон, южнокорейский министр сельского хозяйства, неизвестно как выглядит. Он не президент и даже не премьер, а рядовой член правительства. Его никому не показывают, и это замечательно. Ведь я люблю его каждую свободную минуту, сказала Танечка и закурила. Если я увижу его, моей любви перестанет хватать чистоты. И мне перестанет хотеться тратить свободные минуты.
         А по киоскам Танечка ходила, чтобы проверять. Вдруг в какой-нибудь мерзкой газете всё-таки напечатают портрет Пы О Чхона. Не дай Бог, сказал я. Да, вздохнула Танечка, тогда я даже не знаю, что буду делать. Можно же не ходить по киоскам и не смотреть газеты, сказал я. Нельзя, сказала Танечка и закурила. Это было бы нечестно и неправильно.
         Вот так я и познакомился с Танечкой Розенштраус. Толстоудов сказал ей, что она, вероятно, глупая девка, а она ему сказала, что он просто поляк. Вскоре они подружились.

          Стали мы втроём жить. Я, в основном, чай делал, Толстоудов варил пельмени, а Танечка приносила конфеты и иногда яблоко. Пожили мы так. Мы, конечно, занятий наших не бросали. Я всё следовал, Тостоудов всё писал хуй и прочее, а Танечка всё любила своего министра. Но вместе жить иначе, чем по отдельности. У нас появился досуг и новые увлечения.
         Толстоудов увлёкся пивом. У него возник проект специального устройства, добывающего пиво. Всё свободное время Толстоудов проводил на софе и моделировал. Устройство никак не могло оформиться. Во всяком случае, в нём должна была быть трубка с особым раструбом и некий чан. По мысли Толстоудова, в каждом объекте материального мира содержится пиво. В мельчайших количествах. И вот задуманное устройство должно было это латентное пиво выводить на свет. Толстоудов обещал усовершенствовать свой проект так, чтобы в дальнейшем добывать пиво и из абстрактных понятий.
         Танечка увлеклась чтением. Она где-то доставала книги и принималась их читать. В книгах она искала себя. Делалось это так: Танечка включала настольную лампу, открывала книгу и начинала водить пальцем по странице. На странице она находила буквы и складывала их. Рано или поздно, даже если книга была не очень большой, из найденных букв складывалась фраза "Татьяна Розенштраус нашла себя". Тогда Танечка радовалась и гладила воздух. Из книг, прочитанных Танечкой, у нас образовалась свалка.
          А я увлёкся деньгами. Я их стал метить своими инициалами. Хорошо мне было, когда моя москва ко мне вернулась. Я её обменял в числе прочих на одежду, а пришла она ко мне вместе с пятаком и красноярском за еду. Это была сдача с архангельска. Это было очень точно, очень осмысленно. Я тогда увидел Бога чётче, чем раньше.
         За всеми нашими делами мы начали проникаться друг к другу нежностью. Иногда вечерами я сажал Танечку с Толстоудовым рядом с собой и долго гладил по головам. А Танечка с охотничьим воплем валила нас с Толстоудовым на пол и ласково кусала в затылок. А Толстоудов брал нас с Танечкой за уши и смущённо дёргал.
         Правда, нас всех стал мучить понос. Это от неправильного питания, сказал Толстоудов. Так вам, козлам, и надо. И мне, козлу, так и надо. Чепуха, сказала Танечка и закурила. Понос - от неправильной жизни. Танечка сказала так: мир, в котором каждый из нас живёт, прекрасен. Хорошо в прекрасном миру писателю, хорошо следователю и хорошо любительнице, то есть мне. А вот мир, в котором живём мы вместе взятые - просто дрянь. Нам нужно большое совместное дело. Мир должен быть у нас вот где, сказала Танечка. И показала кулак, имея в виду, что мир у неё вот где.
         Общество - говнище, заорал Толстоудов и заржал. Развёл тут социальную философию, сказала Танечка и закурила. Мы должны заколебать само бытие. Так, сказал я. Бог с ним, с обществом. Мы - онтологические бандиты. Надо что-то делать.

          Деньги на дело были. Толстоудов, по его собственным словам, преподавал ублюдкам- лицеистам. Он лупил учеников линейкой по пальцам и хохотал. За каждый удар линейкой я получаю эквивалент всеобщего блага - рублик, приговаривал Толстоудов у меня на кухне. Рубликов было много, ибо лицей оказался специализированным, с фондами и грантами. С Толстоудовым судились родственники лицеистов, но он всегда выигрывал процессы. Я зарабатывал на жизнь, участвуя в лотереях. Я тоже всегда выигрывал, Бог мне помогал. А у Танечки деньги появлялись откуда-то. Она находила деньги на полке, в бюстгальтере, под чайником. Когда мы подсчитали, что на троих выходит очень много средств, мы остановились. Когда есть деньги, хочется делать не с их помощью, а с ними. Танечка быстренько накропала неоконченный рассказ и представила его в качестве проекта. Рассказ был такой:
         Жил человек, звали его Архип Сынбогов. По-татарски звучала его фамилия, но сам он татарином не был. Чёрт его знает, кем он был. Говорили, сидя на скамеечке, что вот, мол, Сынбогов - странная личность: не то чей-то потомок, не то писатель, не то вовсе проходимец. А может, и был он татарином. В жаркий день пахло от него конским молоком, и иногда чувствовал Сынбогов желание сечь саблей.
         Каждое утро старушки надевали полосатые носки и выходили судачить. Проходил мимо Сынбогов, кланялся. Кивали старушки, говорили: здравствуйте, Архип Иванович. Сынбогов шёл дальше, улыбаясь кривовато. Он раздувал ноздри и садился в трамвай, а трамвай увозил его в центр города. Там Сынбогов, встав на тротуар, закуривал папиросу и начинал глядеть в небо. Постояв несколько минут, шёл в кафе на углу, где заказывал обычно какую-нибудь дрянь: яйцо под майонезом и кофе или морковный салат с куском чёрного хлеба. Или чебурек. Сынбогов этого не ел, он вообще не любил есть. Он любил тихих детей, старых собак, дорожные знаки, штукатурку. Далеко в прошлом Сынбогова лежал провинциальный город, и Сынбогову нравилась плохая пища, лежащая на тарелке, папиросы, трамвайные пути, солнце, грязные кафе. Потому Сынбогов и сидел перед яйцом с майонезом, как перед крохотным идолом, прикрыв глаза, задумавшись, закрывшись.
         Сынбогов выходил из кафе в полдень. Некоторое время он рассматривал витрины и бежевых пластмассовых девок. Потом Сынбогов шёл на людный проспект и начинал останавливать людей. Простите, говорил Сынбогов, не могли бы вы мне помочь. Изредка люди останавливались. Тогда Сынбогов показывал длинный нож, скрытый пиджаком, и говорил: послушайте, я хочу вас ограбить. Будьте добры, не кричите, а главное, не бойтесь. Я не причиню вам вреда, просто давайте сюда деньги. Деньги переходили к Сынбогову, он благодарил и прощался. Только вы не подумайте, добавлял Сынбогов, что после всего случившегося вы должны перестать доверять случайным прохожим. Напротив, среди них попадаются очень достойные и светлые люди. Я, в некотором роде, являюсь исключением. Счастливого пути. Люди потерянно скрывались в толпе, а Сынбогов, погуляв, возвращался домой на трамвае. При всём благородстве Сынбогов не оставлял ограбленным денег на метро или такси: пару раз он пробовал, но тогда всё становилось похоже на игру.
         Сынбогов грабил не всех. Он любил, чтобы от женщины пахло рынком. Таких он не трогал, а только спрашивал, который час. Бывало, что дома он оказывался с женщиной, но без денег. Старушки тогда говорили шёпотом: опять баба. А иногда старушек не было из-за жары. Сынбогов с женщиной поднимались по лестнице. Затем потный Сынбогов, запершись на ключ, снимал рубашку и показывал женщине свои шрамы. Женщина склонялась и водила пальцем, чувствуя лёгкий запах конского молока. Некоторые посетительницы удивлялись, что все стены у Сынбогова оклеены крупными купюрами. Они говорили, что это чушь собачья, что не может быть. Сынбогов не противоречил. Каждый раз, возвращаясь с добычи, Сынбогов считал деньги. Мелкие купюры оставлял себе, крупные клал на стол. Потом шёл за клеем и прилеплял деньги на стену. Был участок стены, обклеенный дореформенными деньгами, потерявшими ценность. Сынбогов рассчитывал, что скоро это плохое пятно будет закрыто.
         Далее рассказ должен идти иначе, сказала Танечка. Будто Сынбогов как-то раз приводит женщину, а та оказывается проституткой. Она просит денег за любовь, а Сынбогов говорит, что у него нет мелочи. Потом разговор заходит о деньгах на стене. И так далее. В итоге всё ломается, происходят жёсткие вещи. И какой-нибудь ударный конец.
         Толстоудов сказал, что Танечка дура и рассказ тоже дура, что деньги никуда не годятся, и все вокруг дураки. А я сказал Танечке, что её проект неправильный. Логика её героя неверна. Он действует вширь, а я вбок. Надо действовать вбок. Деньги, понятно, разные: красноярск, санкт-петербург, москва, архангельск, ярославль. Но делать с ними нужно одно и то же. Их надо метить. Я мечу; каждая купюра, которую я держал в руках, несёт мои инициалы: Х. В. Незачем выводить всё из обращения, надо делать как я. Сынбогов, наверно, не прав, а я, наверно, прав. Впрочем, кому как виднее. К тому же, не надо забывать о деле. На том и порешили. Но Толстоудов всё равно сказал, что мы с Танечкой сраные структуралисты, а он бы на нашем месте деньгами подтирался.

         Онтологический бандитизм что-то подразумевал. Мы не могли сформулировать, что именно. Но мы чувствовали себя очень хорошо, оставили почти все свои дела и сидели, хитро посматривая. Прошёл месяц. Мы купили телевизор, чтобы его смотреть. Танечка вначале протестовала, но я убедил её, что по телевизору Пы О Чхона точно не покажут, не такая уж он птица.
         Из телевизора мы узнавали всякие вещи. Например, Толстоудов узнал, что университет организует фольклорную экспедицию, посвящённую исследованию того, что пишут на стенах. Ага, сказал Толстоудов. Вот на смену апостолам приходят теологи. Так всегда бывает. Хуй мой будут исследовать, пошутил Толстоудов.
         Я из телевизора узнал, что подняли цены на проездные билеты. И что в метро и в троллейбусах теперь будут ходить люди с собаками и проверять наличие проездных документов. Мне это понравилось, поскольку могло многих приобщить к следованию. Травить зайцев собаками, пошутил я по этому поводу.
         А Танечка узнала, что в Перми есть человек, у которого лицо полностью поросло волосами. Его показывали в новостях несколько минут, брали у него интервью, а снизу была надпись: гражданин Евтстихеев из Перми, случай атавизма. А что если, воскликнула Танечка, у моего министра лицо поросло волосами. Я его тогда не узнаю. Танечка задумалась и не стала шутить.
         Как-то мы сидели все вечером и всё не могли придумать, что могло бы заколебать бытие. Можно, сказал я, найти двух хороших людей разного пола и попросить их размножаться. Для начала двух, а потом можно будет организовать питомник. Можно новый мир построить. Где ж ты найдёшь хороших людей, сказал Толстоудов. Все - подлые твари. Пы О Чхон, например, очень хороший человек, сказала Танечка. Но размножать его я никому не позволю. Пусть так существует.
         Ещё идеи, спросил я. Я вдруг поняла, что бывают как чистоплюи, так и параплюи, сказала Танечка неуверенно. Но не знаю, как это относится к делу. Я налил ещё чаю и выпил чаю. Я тоже конфетку сожру, сказал Толстоудов и взял две. По-моему, мы делаем что-то не так, сказала Танечка, закуривая. Я согласился и налил ещё чаю. Толстоудов согласился, протянул руку к конфетам, но конфеты кончились, и Толстоудов задумался. Я поэзию сочинил, сказал Толстоудов. Вот стихи Толстоудова:
ницше-хуицше,
гуссерль-хуюссерль,
хайдеггер-хуйдеггер,
ясперс-хуясперс,
шёстов-хуёстов,
рассел-хуяссел,
гартман-хуяртман,
кант-хуянт,
Толстоудов.
         Мы немного помолчали, потому что поэзия всегда заставляет молчать - это у неё свойство такое. Так-так, сказал я. Кажется, что-то проясняется.
         Но тут в дверь позвонили.

         За дверью оказался весёлый мужчина. Здравствуйте, сказал мужчина. Меня зовут старший майор Махров. Виктор Ходов, сказал я. Геннадий Толстоудов, сказал Толстоудов. Татьяна Розенштраус, сказала Танечка. А отчества, спросил старший майор Махров. Отчества-хуётчества, сказал Толстоудов и хохотнул. Что за вопросы, сказала Танечка, мы все очень занятые люди. А что это за звание такое - старший майор, спросил я. Это моё звание, сказал старший майор Махров. Я, сказал старший майор Махров, старший майор милиции. Я очень заинтересовался вами, господа. Как милиционер и просто по-человечески заинтересовался. Вы позволите снять шляпу и валенки и поставить на пол чемоданчик? Нет, отчего же, сказал я, в смысле, да.
         Хорошо, сказал старший майор Махров, разоблачаясь. Я тут вам ягодок принёс. Черника тут, брусника, земляника, клубника, голубика. Ещё ежевика есть, сказала Танечка и закурила. И морошка, морошка, закричал Толстоудов. И всё это у вас в чемоданчике, спросил я. Вы это зря, сказал старший майор Махров, я стараюсь быть любезным. Но раз вы не хотите ягод, вот что я вам скажу: вы все арестованы. Откуда вы знаете, спросила Танечка. Оттуда, что я сам вас арестовал. Почему, спросил я. Потому что я вас не люблю, сказал старший майор Махров.
         И тут Толстоудов поступил, как герой. Он вышел вперёд и сказал. Я, сказал Толстоудов, тоже быдло. Но я умею писать. И я сейчас напишу ругательство у тебя на лице, Махров.
         Махров широко улыбнулся, быстро достал откуда-то свисток, воткнул свисток в рот и свистнул, не прекращая улыбаться. И мы как-то сразу поняли, что окружены.
         В большой камере, куда нас посадили, нам стало плохо. Мне было плохо, потому что в камере невозможно заниматься следственным экспериментами. Толстоудову было плохо, потому что нечем и негде было писать злые слова. А Танечке было плохо, потому что она не могла проверять чистоту своей любви у газетного киоска. Но мы все стойко держались и говорили друг с другом. Правда, нас всех рассадили по разным углам и приковали на цепи, чтобы мы не могли физически друг друга поддерживать. А в четвёртом углу стоял фикус в кадке. Никакой цветок.
         Однажды утром старший майор Махров пришёл к нам, посмеиваясь и хлопая себя ладонями по заду. Из-за пазухи у него торчала свёрнутая газета. Он прекратил хлопать, достал газету и протянул Танечке. Вот, сказал старший майор Махров, специально для вас. Танечка взяла газету, развернула и посмотрела на первую страницу. Потом она оскалила рот и закрыла глаза. Больше она не открывала глаза, ничего не говорила и не делала, только дышала. Через несколько часов её забрали.
         На следующий день старший майор Махров вошёл к нам, странно шевеля ногами. Что вы делаете, спросил я. Твищу, сказал старший майор Махров. Что, спросил я. Инфинитив - твистеть, твист, стало быть, танцевать. Первое лицо единственное число настоящее время - твищу, сказал старший майор Махров. Сволочь, сказал Толстоудов, совсем сволочь. Нате, сказал старший майор Махров, улыбнувшись, и протянул Толстоудову перочинный нож. Одолжил по такому случаю. Зачем, спросил Толстоудов. Хуй пишите, сказал старший майор Махров. Вы ведь так любите писать. Толстоудов сказал сволочь, взял перочинный нож и высунул язык. Он закатал штанину и начал писать хуй у себя на ноге. Вскоре его забрали.
         На следующий день старший майор Махров пришёл ко мне со стулом, уселся на стул и принялся ласково на меня глядеть. Слушайте, сказал старший майор Махров.

пум-пум-пум... так... забыл. А!

         А мне что делать, спросил я. Вы бы меня тоже убили, а то что-то не то.
         А вы пишите, сказал старший майор Махров. Должен же кто-то написать, как было. Я не писатель, я следователь, сказал я. Нет, сказал старший майор Махров, следователь здесь я. А вы пишите.
         И я написал, как было.
         Вот, сказал я, написал. Вот рукопись, сказал я и поднял глаза на старшего майора Махрова, что с ней дальше делать?
         – Засунь её себе в задницу, - сказал он.

         Так! вскричал Матвей Иванович Колыханов, врываясь в темницу. Я сукин сын, я тут всех сейчас порешу. Могучими ручищами Колыханов схватил майора за голову, несколько раз встряхнул и отпустил. Простите пожалуйста, сказал Колыханов и подмигнул, я вас принял за скамейку. Майор испуганно отполз в угол и, нервно хихикая, от греха подальше прикрылся стулом.
         Ну вот, сказал Виктор Ходов, ничего не понимаю.
         Сейчас поймёшь, дружище, воскликнул Колыханов, выхватил пилу и мгновенно перепилил цепь.
         Виктор Ходов заплакал. Совсем ты раскис, брат Виктор, сказал Колыханов. Твои там тебя уже ждут. Вначале тоже сидели, как чёрт знает кто, а потом ничего, отошли. Этот в рубашечке всё ругается, а деваха всё строит глазки, причём куда-то вдаль. Это она так любит, сказал Виктор и перестал плакать. А! сказал Колыханов. Вот оно как.
         А где мамзель? и остальные? спросил Виктор. Поехали домой, сказал Колыханов, я всё тебе расскажу.
         И они поехали домой!!
         Матвей Иванович Колыханов, по моему глубочайшему убеждению, очень хороший человек.
         Пум-пум-пум.

Евгений БабушкинЖизнь дада(Поэма в трёх частях)

Евгений Бабушкин
Жизнь дада
(Поэма в трёх частях)